Калоед сахарный

В новом порнографическом лубке Владимир Сорокин рассказал о том, что ждет Россию через 20 лет

Не пройдет и двадцать лет, фантазирует Владимир Сорокин, как менеджеры среднего звена — поклонники Gogol Bordello и посетители модных клубов — станут пузатыми опричниками в древнерусских кафтанах и будут мучить новых диссидентов каленой кочергой в мрачных застенках. В 2027 году мировая ситуация в корне изменится, везде станут творить злобесные дела киберпанки окаянные, которые газ наш незаконно сосут, и содомиты ненасытные. Россия же — за Великой Русской Стеной — будет благолепствовать под мудрым руководством Государя-Батюшки и его верной опричнины. В аптеках повсеместно станут торговать кокошей-кокаином в качестве компенсации за новый Железный Занавес. И весь люд русский будет с остервенением лизать Кремль Сахарный, фасованный и сладкий.

Справка: Владимир Сорокин, главный представитель концептуализма в русской литературе, родился в 1955 году, учился в Московском институте нефтяной и газовой промышленности имени Губкина, автор романов «Роман», «Сердца четырех», «Норма», «Голубое сало», «Лед», «День опричника» и пр. Движение «Идущие вместе» устраивало акции, включающие сожжение книг писателя, называя его калоедом, а также подавало в суд, требуя признания некоторых мест в произведениях писателя порнографическими. После этого тиражи его произведений резко поползли вверх. В своих произведениях Сорокин изощренно издевается над речевыми и литературными штампами разных эпох, зачастую придавая прямое значение метафоре (например «е… мозги» в «Сердцах четырех» или «хлеб — всему голова» в «Сахарном Кремле»).

Если в «Дне опричника», первой серии апокалиптического сорокинского лубка, акцент был сделан на житии отдельно взятого опричника Комяги (как ел он, как пытал, как сношался, как пел песни русские), то в «Сахарном Кремле» Сорокин сделал попытку обрисовать грядущее русское средневековье во всей его целокупности, и как это ни странно для главного «калоеда» земли русской, сермяжный мирок получился уютный, фэнтезийный, чуть ли не толкиеновский. В «Сахарном Кремле» много героев. Тут и школьница-отличница Марфуша, коей предстоит участвовать в лыжном забеге с китайскими роботами, и жирный, но добродушный опричник Охлоп, по-раблезиански веселящийся с белотелыми девками в доме терпимости. Калики перехожие жрут самогон и вкусно почавкивают. Палачи секут люд с охоткой, посмеиваясь лукаво в свои пышныя усищи, а сами люди не печалуются и рассказывают друг другу для увеселения похабщину.

В своем роде, Сорокин создал иронический «путинский» ответ паропанку — фантастическому жанру, где усовершенствованные технологии развиваются в антураже XIX века. В сорокинском «опричном» мире реальность эпохи Ивана Грозного сочетается с различными приспособлениями, вроде «мобило» (сотовый телефон), «умница» (компьютер), «живые картинки» (голограммы). Никакого противоречия тут нет.

Однажды Сорокин сказал в интервью: «Век высоких технологий, но с советскими мозгами — вот современная Россия. Мне хотелось высказаться об этом. Это феноменальная ситуация, что Россия никак не может изжить в себе советизм и ищет для него все новые и новые формы».

Советские же мозги, по словам писателя, мало чем отличаются от мозгов опричных времен Ивана Грозного. Так, в рассказе «Очередь» Сорокин цитирует свой роман «Очередь», меняя лишь советские штампы на древлерусское благолепие, оставляя первородный кошмар незыблемым.

Владимир Сорокин: «Мы до сих пор живем по модели Ивана Грозного»
Описание героев у Сорокина благостно сочетает социалистический реализм и былинный стиль: «Выскочила Марфуша в рубашечке ночной, с косой расплетенной-растрепанной за перегородку, на часы глянула: полдесятого всего-то! Перекрестилась на иконы: Слава тебе, Господи! Загудел весело самовар». Раньше Сорокин применил бы свой любимый прием: после пародийного благолепия изнасиловал бы героиню, заставил бы ее испражняться и расчленил бы ее на множество кусков. «Опричный» цикл лишен подобных грубостей (хоть порнографические сцены и способны окрасить багрянцем щеки невинных девушек), и это заставило критиков возмутиться: измельчал, мол, Сорокин, пишет на потребу публике КВНовский ералаш, нет, мол, у него нынче былых метафизических глубин.

Действительно, нынешний Сорокин временами напоминает Михаила Успенского с его трилогией о Жихаре (хотя чутье языка и юмор здесь тоньше), временами — Пелевина (хотя пародия на действительность тут порою глубже и остроумнее), однако язык все равно в текстах фирменный, сорокинский; издевательство и беспринципность остаются запредельные.

И, как ни странно, временами кажется, что цинизм этот — единственное, что осталось хорошего в русской литературе. Дело в том, что Сорокин не пытается спасти мир, не создает антиутопии, у него нет никакой «искренней» идеологии — он лишь хирург, который выявляет и вырезает злокачественную опухоль. И опять-таки странно это выглядит, но сорокинские тексты — это максимально правдивое реалистическое описание русской жизни и русского языка, неразрывно друг с другом связанных.

Подобно Сократу или Виттгенштейну, Сорокин постоянно спрашивает: «А что может иметься в виду, когда говорится то-то и то-то?». И отвечает: «Может иметься в виду жуткий кошмар — он кроется сначала в сознании, потом в языке, а только потом уже в реальности — он существует, и я вам его покажу без купюр».


Владимир Иткин
Фото liveinternet.ru


читайте также

  • В эфире
  • Популярное
Реклама

Опрос

Вы ходите в театр?